Две счастливые весны в Уссурийском крае
Интерес к восточным землям, наряду с установлением торговых отношений с Японией, усиливают экспедиции Геннадия Невельского, открывшего для России в 1849 году пролив между Сахалином и Азиатским материком и объявившего весь Приамурский край «до корейской границы с островом Сахалином» российским владением. Побуждает к познанию также заключение Айгунского (1858) и Пекинского (1860) договоров, окончательно разграничивших территории Китая и Российской империи, Нерчинским трактатом (1689) не разделенные. И конечно, основание военного поста Владивосток (1860), начало заселения края крестьянами из Амурской области и европейской России ускоряют исследование новой местности во всех ее областях. Одним из первых путешественников, начавших изучение Уссурийского края, был Николай Михайлович Пржевальский (1839–1888). В последующие годы, но уже в Центральную Азию, он совершил еще четыре выдающихся путешествия: Монголия, Северный Китай, Тибет. Но не они — широко известные, внесшие значительный вклад в науку, продолжительные и изнурительные, временами смертельно опасные, — наиболее памятны для нас, дальневосточников, а первое, уссурийское... Познать непознанное Страсть к скитаниям завладела Пржевальским в детстве. Обученный рано грамоте, к восьми годам перечитал много приключенческих книг. В двенадцать лет гимназисту доверили ружье. Богатые дичью окрестности смоленской деревни Кимборово, где он 1 апреля родился, увлекли охотой. По окончании гимназии поступил на военную службу, в семнадцать произведен в прапорщики, направлен в Полоцкий пехотный полк, стоявший в городе Белом, чей гарнизон знаменит двумя фамилиями: воеводы Гаврилы Пушкина и шотландского ратника Георга Лермонта. Здесь начинающий исследователь серьезно занялся изучением природы. За четыре года изучил книги известных натуралистов, собрал внушительный гербарий. Но душе тесно, она рвется к большим походам. Пржевальский просит отправить его на Амур, но получает отказ. Выход видит в поступлении в Академию Генерального штаба: по ее окончании добиться перевода в Восточную Сибирь представляется ему делом несложным. Став слушателем, пишет курсовую работу «Военно-статистическое обозрение Приамурского края». За этот труд принят в действительные члены Императорского Русского географического общества. После академии — недолгая, но очень полезная преподавательская служба в юнкерском училище в Варшаве, откуда Пржевальский добивается перевода в Сибирь. Просит РГО организовать путешествие в Среднюю Азию. «Мало известной величине» отказывают. Петр Семенов (в будущем Тян-Шанский), в то время председатель Отделения физической географии РГО, угадывает в молодом человеке целеустремленную натуру, советует для начала, хотя бы и за свой счет, проявить себя в поездке в Уссурийский край, снабжает рекомендательными письмами. И если, по словам мэтра, тот докажет свою способность к путешествиям и географическим исследованиям, то по возвращении из Сибири может надеяться на организацию со стороны Общества под его руководством более серьезной экспедиции — в Среднюю Азию. Прибыв в апреле 1867 года для прохождения службы в Иркутск, Пржевальский находит поддержку своим исследовательским планам у Сибирского отделения РГО в лице его председателя генерал-майора Болеслава Кукеля и генерал-губернатора Михаила Корсакова. Уже через месяц, 26 мая, получив командировку в Уссурийский край, отправляется к Амуру. Двухгодичную экспедицию детально описывает в дневниковой книге «Путешествие в Уссурийском крае 1867–1869 гг.». Голос страниц и дорог Федеральная трасса А-370 «Уссури» пролегла от Владивостока до Хабаровска вдоль крупнейшей в Приморье реки-тезки. По ее руслу — от устья до станицы Буссе — путешествие Пржевальского и началось. Еду из Находки на Амур, к местам детства. Знаю, что кое-где дорога соприкоснется с маршрутом экспедиции или подступит к нему близко. Пржевальский не был первооткрывателем уникального мира тайги и равнин Приамурского края. Устье Уссури и часть реки до впадения в нее Хора до него в 1855 году совместно обследовали Карл Максимо́вич и Леопольд Шренк. В этих местах, покрытых на три четверти смешанными лесами маньчжурского типа, зачастую непролазно-лианными, Максимович побывал и позже (1860). Проходили Михаил Венюков (1858), Ричард Маак и Алексей Брылкин (1859), Федор Шмидт (1861), Алексей Будищев (1859–1863), Иннокентий Лопатин (1863–1864), Густав Радде (1857–1858), Петр Гельмерсен (1864–1865)... Именитые исследователи оставили хотя и обширные, но по большей части ограниченные сведения, каждый в своей области: ботаника, орнитология, энтомология, млекопитающие, лесоведение, геология, климат. Изучив их труды, Пржевальский поставил перед собой задачу совокупную: познать край всесторонне, дать полное описание его геологического строения, растительности, климатических особенностей, животного сообщества — во взаимосвязи с занятиями и бытом живущих здесь людей. Естественно-научные изыскания не были прямой целью экспедиции. Главная задача ставилась штабом Восточно-Сибирского военного округа: исследование путей, ведущих к границам Маньчжурии и Кореи, сбор сведений о населяющих приграничные районы людях и другой статистической информации. И поскольку поездка была оформлена как служебная командировка, имела весомые ходатайства, материально и снабжением она, несомненно, военным командованием была поддержана. Своим помощником, вместо прибывшего из Варшавы и отказавшегося уже в Иркутске от дальнейшего участия в экспедиции немца Роберта Кехера, Пржевальский выбрал 16-летнего топографа штаба Николая Ягунова. Проводников, лошадей предстояло нанимать. От Иркутска до устья Уссури, насколько позволяет обзор из оконца почтовой повозки и с палубы колесного парохода, Пржевальский пристально всматривается в загадочную землю — и даже с практической сметкой: «Местность на всем вышеозначенном протяжении носит вообще гористый характер, то дикий и угрюмый там, где горы покрыты дремучими, преимущественно хвойными лесами, то более смягченный там, где расстилаются безлесные степные пространства. Последние преобладают в восточной части Забайкалья — по Ингоде, Аргуни и, наконец, по Шилке. В таких степных местностях, представляющих на каждом шагу превосходные пастбища, весьма обширно развито всякое скотоводство, как у наших русских крестьян и казаков, так и у кочевых — бурят, известных в здешних местах под именем „братских“». Часть пути по Амуру, правда, прошли на лодке. Нешумный сплав позволил впервые увидеть вблизи обитателей сибирской тайги: медведей, сохатых, изюбров, белок, соболей, кабарожек. Отмечает путешественник и кочующие племена орочон и манегров, ютящихся в берестяных юртах. Встречаются маньчжурские деревни, стойбища бирар-тунгусов (эвенки), гольдов (нанайцы) и поселения крестьян, прибывших из коренной России. До Хабаровки добрались 26 июня. Проницателен прогноз Пржевальского: «Выгодное положение этого селения при слиянии двух громадных водных систем — амурской и уссурийской — обещает ему широкое развитие даже в недалеком будущем. Что бы ни говорили, а рано или поздно Николаевск должен потерять свое значение как порт и как место центрального управления Приморской областью. В первом отношении он имеет весьма сильных конкурентов во Владивостоке и Посьете, наших южных гаванях, во втором — в Хабаровке». В Хабаровске нет ни памятника Пржевальскому, ни его мемориальной доски. В научной библиотеке — никакой наглядной информации. Но в библиотеке имени Аркадия Гайдара на глаза попалось еженедельное 32-страничное издание «100. Наша история великих имен», полностью посвященное Пржевальскому. Директор Галина Мигда позволила взять его с собой. Набор «величины»
Погода создавала трудности не только для высадок на берег. Уже собранные растения и чучела птиц не просыхали, портились. Тем не менее ботаническая работа велась, определялись виды трав, кустарников, деревьев. Русские названия, подкрепленные латынью, занимают целые страницы. Пржевальский обстоятельно описывает прилегающий к реке рельеф, береговые леса, травянистые растения утесов. Дает развернутые характеристики не только крупным притокам — Хору, Бикину, Иману (Большая Уссурка), но и тем, что помельче. И даже левым, китайским. Много сведений получает от инородцев. Приходит к выводу: «Вообще вся страна к востоку от Уссури до сих пор еще совершенная для нас terra incognita. Во многих местах на расстоянии каких-нибудь двадцати или тридцати верст от берега Уссури не был никто из русских, а главный кряж Сихотэ-Алиня не посещается даже и нашими зверопромышленниками». Было и еще неудобство. И казаки, и местные жители в большинстве своем презрительно относились к «немужицкому» делу — собиранию трав, букашек, яиц из птичьих гнезд. Одолевал и гнус. От станицы Буссе до Ханки добирались на пароходе по Сунгаче. Берега безлюдны, лишь четыре пограничных казацких поста на всем 250-верстном пути. Но взор радует впервые увиденный лотос! Ханка встречает тучами птиц: утки, гуси, бакланы, журавли, цапли. Вся живность Пржевальским изучается. В списке рыб — 31 вид, есть осетр и калуга. Был случай: крупный сазан вскочил из воды на палубу, прямо под обеденный стол. Попробовали и суп из Trionyx maackii, вкусной мягкотелой черепахи, открытой Мааком. Собрано 130 видов цветущих растений. Закончив к сентябрю описание животно-растительного мира Ханки, Пржевальский по китайской стороне озера, нанося на карту его точные границы, направляется к Японскому морю. По пути знакомится с бытом и промыслами приозерных деревень Турий Рог, Троицкой и Астраханской, со службой поста Камень-Рыболов. Итог наблюдений — хозяйственная рекомендация: «Лучшее место... для будущих поколений. Здесь хорошие почвы и прекрасные пастбища с богатым травяным покровом. И что еще очень важно — Ханкайские степи не подвергаются наводнениям». У села Никольского (Уссурийск) осматривает городище чжурчжэней, наталкивается на «высеченное из красноватого гранита грубое изображение черепахи, имеющее семь футов в длину, шесть в ширину и три в толщину. Рядом с нею валяется каменная плита... В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой...». В Уссурийском историко-краеведческом музее, куда я заезжал в конце июля, о Пржевальском сведений нет. Разве что в фойе на всю стену — фото-полотно «Открыватели Уссурийского края». Среди небольших овальных портретов — Пржевальский. «Неужели нет памятника, бюста, мемориальной доски?» — «Доска есть, в старом квартале». Одно- и двухэтажным кирпичным домам более полутора века. На каждом — памятная доска бывшему купцу-владельцу: Стецкевич, Рябоконь, Янковский и Трусов... Тут же, на Тимирязева, 61, в ряду торговой братии — скромная, не рельефная — в честь Пржевальского: «...работала экспедиция...». К корейскому рубежу Сплавившись на лодке по Суйфуну (Раздольная) к Амурскому заливу, Пржевальский на винтовой шхуне «Алеут» направляется в Новгородскую гавань (бухта Новгородская в заливе Посьета). Первые знаки осени: холодают ночи, в распадках начинают желтеть листья. Дорога дает время систематизировать накопленные сборы, упорядочить сведения об инородцах. На Уссури преобладают китайцы, или манзы, до пяти тысяч душ. Гольдов, орочей (тазы), корейцев меньше. Первые большей частью оседлые: работают на земле, кое-где возделывают женьшень, промышляют зверя. Живут небольшими селениями, но чаще — в одиночных фанзах по берегам таежных рек. Меньшая часть, приходящие, добывают морскую капусту, трепангов, моют золото. Гольды заняты летом рыболовством, зимой охотой. Оморочка — лодка на одного человека — их изобретение. Мастерят ее из тонких прутьев и бересты. Орочи по числу сходны с гольдами. Но количество их Пржевальский не приводит. Как и китайцев, делит орочей на два типа — бродячих, дикарей-охотников, и оседлых, живущих рыбалкой и торговлей пушниной с китайцами. Переселение корейцев в Уссурийский край с Корейского полуострова началось с 12 семейств в 1863 году и выросло за четыре года до 1800 душ в трех деревнях: Тинзинхе, Янчихе, Сидими. Главное их занятие — выращивание зерновых и овощей. Сеют коноплю и табак. Приготовляют масло из семян кунжута. Женщинам имен не дают, называют по родне: мать, тетка, бабушка, сестра. Около месяца изучает Пржевальский хасанскую землю, ее флору, фауну, население, проводит гидрографическое и гидрологическое исследование бухт залива Посьета — Экспедиции, Рейда «Паллада», Новгородской, рассматривает их пригодность для создания большого порта. Сопоставляет с более замерзающим Владивостоком. Делает практический вывод: «Таковы „pro et contra“, которые можно высказать относительно Владивостока и Посьета и которые, сколько кажется, оставляют право первенства за последним из них». Заканчивая работу на Хасане, Пржевальский посетил приграничный корейский город Кыген-Пу (Кёнхын), осмотрел крепость, ее вооружение, добился встречи с начальником города, армейским капитаном. Сам он был в звании штабс-капитана. Главный маршрут
«Быстро начали мелькать дни моего путешествия... Кругом не видно ни малейшего следа руки человека: все дико, пустынно, не тронуто». До поста Раздольного, 170 верст, шли по вьючной почтовой тропе, миновав шесть станций с лошадьми и тремя солдатами на каждой. К вечеру 26-го добрались до Владивостока. Ночью разыгралась метель. Пробыв в городе неделю, Пржевальский получил полное представление о его начинающейся жизни: несколько солдатских казарм и складов, пять десятков казенных и частных домов, двадцать китайских фанз, около пятисот жителей. Впрочем, в сентябре, в самый разгар рыботорговли, к Золотому Рогу съезжаются сотни манз — продавцов морской капусты, подходят корабли с купцами из Шанхая. У Шкотово, при переправе через Майхе (Артёмовка), одна лошадь погибла, другие стерли спины. И без того трудная дорога еще больше усложнилась. Минули с десяток китайских фанз по берегу реки и вышли к пригорку, приютившему несколько домов переселенцев. По их рассказам, в деревне проживает 34 души, в окрестностях орудуют хунхузы. Тут и заночевали. Хорошо отдохнув, снялись к Сучанской долине (Золотая долина). «Гигантский, отвесный как стена утес сажен в семьдесят вышины обозначает в заливе Америка (залив Находка) то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу». На десять суток отряд остановился в деревеньке Александровской — рядом с такой же крохой Владимирской. В обеих по пять дворов с 43 душами. В километре-двух от них, позднее слившихся в село Владимиро-Александровское, возвышается на равнине приметная одинокая 65-метровая скала. Краеведы предположили, что путешественник не мог ее не осмотреть, хотя прямо на это не указывает, тем более что рядом — земляные валы городища чжурчжэней и следы удэгейского стойбища. В 1961 году скалу назвали именем Пржевальского. Она знаменита несколькими пещерами, обжитыми людьми каменного века. Одной, 100-метровой, дали то же имя. Археологи обнаружили в ней остатки кострищ, кости мамонта, бурого медведя, северного волка, тигра, носорога, лошади, бизона — всего 50 тысяч частей скелетов. В 1975-м в пещерах открыли музейный комплекс. Выставили экспонаты, воссоздали в скульптурах древних людей и животных. В 1984-м решением крайисполкома массив Екатерининских пещер, куда входит и пещера Пржевальского, объявили памятником природы. Конечно, я там побывал. Грустно и стыдно: хлам, грязь, все заброшено. Лишь обкрошенные бетонные ступени, сходящие ко входу, напоминают... не понять о чем. Заехал во Владимиро-Александровское, в его библиотеку. Кроме брошюрки Бориса Юсова «Н. М. Пржевальский» из серии «Люди науки» и прекрасно переизданного «Рубежом» Александра Колесова «Путешествия в Уссурийском крае», тоже ничего нет. Конец ноября. Отряд переправился через Сучан и двинулся дальше. «Тропинка, по которой мы шли, часто выходила на самый берег моря, где в тихих пустынных заливах удавалось видеть китов, пускающих фонтаны. Присядешь, бывало, на вершине утеса, заглядишься на синеющую даль моря, и сколько различных мыслей зароится в голове! Воображению рисуются далекие страны, с иными людьми и с иною природою, те страны, где царствует вечная весна и где волны того же самого океана омывают берега, окаймленные пальмовыми лесами. Казалось, так бы и полетел туда стрелою посмотреть на все эти чудеса, на этот храм природы, полный жизни и гармонии...» По ходу Пржевальский переписывает китайцев и манз на устьях рек, осматривает фанзы, разузнает о занятиях, делает пометки о новых видах трав, деревь-ев, зверей, птиц. Все 12 ночей, не встречая к вечеру жилья, промаялись в полудреме у костра, подсушивая одежду и отогревая замерзшие чернила, чтобы писать дневник. В гавани Ольги встали на неделю. Пока казаки готовились к подъему на Сихотэ-Алинь — отдыхали, латали изорванную одежду, пополняли провиант, чинили сбрую — Пржевальский переписал крестьян четырех окрестных деревень: Новинков, Фудина, Арзамазовки, Пермской. И дал прогноз по бухте Тихая Пристань, оценив ее возможности как порта. Наступила зима, морозы. Рано утром 14 декабря продолжили путь по побережью. Через 80 верст подошли к устью реки Тадуши (Зеркальная) и по руслу начали подъем к перевалу. Низовье густо заселено, фанзы китайцев и манз — через километр-полтора, в разгаре заготовка пушнины. «Можно было купить, я думаю, тысяч до двух, если не более, соболей, имея только серебряную монету». Верховье — глухое безлюдье. «И четыре дня, употребленные на этот переход, были самые трудные из всей моей экспедиции. Как нарочно, сряду три ночи, которые пришлось тогда провести под открытым небом, выпали морозы в 23, 25, 27°, а ночевка на таком холоде, да притом еще в снегу на два фута (60 см) глубиной, чрезвычайно тяжела. Здесь же, на перевале Сихотэ-Алинь, я в первый раз видел японскую лиственницу (Larix japonica)». Несколько лет назад я осмотрел этот перевал. У дороги, идущей из Осиновки на Рудную Пристань, на высоте 405 метров над уровнем моря, высится обелиск: «Этот перевал прошли Венюков М. И. 1858; Пржевальский Н. М. 1867; Арсеньев В. К. 1906». Место приглянулось молодоженам. Они верят: выпитый тут бокал шампанского и привязанная к ветке дубка красная лента станут скрепами семейных уз. Спустившись по Лифудзину (Павловка), отряд вышел к верховью Уссури (Улахе) и направился к телеграфной станции, к устью Даубихе (Арсеньевка), надеясь встретить Новый год в тепле за сытным столом. Но 30 декабря разыгралась метель. «Незавидно пришлось мне встретить нынешний новый год в грязной фанзе, не имея никакой провизии...» Через неделю, седьмого января, добрались до станицы Буссе. Две весны и два лета (с перерывом на зимовку в Николаевске) Пржевальский провел на Ханке, изучая до мелочей всю пернатую и водную жизнь озера и его западных притоков: Сиянхе (Верхняя Комиссаровка) и Мо (Мельгуновка). «Лучшими, незабываемыми днями моего пребывания в Уссурийском крае были две весны — 1868 и 1869 гг., проведенные на оз. Ханка при истоке из него р. Сунгачи». Дело жизни Труден был этот 2 250-километровый путь: гнус, дожди, буреломы, морозы, ночевки на снегу... И все же: «...для меня навсегда будут соединены отрадные воспоминания о счастливых днях свободной, страннической жизни...». Пржевальский привез из Уссурийского края богатейшую коллекцию: около 300 видов растений (2 000 экземпляров), 310 чучел птиц, 10 шкур млекопитающих, 550 штук яиц 42 видов птиц, 83 вида семян. Открыл для науки черного маньчжурского зайца и дерево-реликт диморфант. Сделал съемку морского побережья от Находки до реки Зеркальной. Описал 30 станиц и 13 деревень, указав количество домов и жителей по полу и возрасту, число скота, обследовал пограничные районы, вел метеорологические наблюдения, систематизировал инородческое население. Намеченный план — дать всестороннее описание Уссурийского края — полностью выполнил. Гигантский по охвату труд удостоили серебряной медали Русского географического общества. Теперь, благодаря исследованию Уссурийского края, путь в Среднюю Азию для Николая Михайловича Пржевальского был открыт. Кроме скалы и пещеры именем Пржевальского в Приморском крае названы горы в системе южного Сихотэ-Алиня. И три улицы — во Владивостоке, Находке и селе Авангард Партизанского городского округа. А мне хотелось доехать до Николаевска-на-Амуре. Какая память там? Сильные дожди, разбитая дорога не пустили дальше Богородского. Но я увидел другую память: в Хабаровском крае — сёла Арсеньево, Венюково, Мыс Лазарева и даже Де-Кастри, в Приморье — город Арсеньев и село Анучино. И было обидно, что дорога не отозвалась именем Пржевальского... Валерий МАЛИНОВСКИЙ |
|||
|
|