Как суровая и прекрасная Арктика открывалась маленькой девочке
Мне исполнилось шесть лет. Обычно человек помнит себя и события лет с двух, но мои воспоминания начинаются с шести. Наверное, все предыдущее утонуло под небывалыми впечатлениями, которые подарила суровая и прекрасная Арктика. Мы ехали поездом из Москвы в Архангельск, там у кого-то жили, пока не оказались на грузопассажирском пароходе. Их было два — «Валдай» и «Ораниенбаум», только не помню, на каком плыли туда, на каком — обратно. Оба старые, ржавые, в мазуте. Сначала нас разместили в трюме, но потом маме с ребенком нашлась каюта. Может быть, кто-то уступил из команды. Так для меня началось на целый год, до следующей навигации, сплошное счастье. Любимым занятием было стоять на корме, глядя, как вверх-вниз вздымается и падает зеленая в белой пене вода из-под винта. И ничуть не укачивало. Еще я навещала заболевшего кочегара, читала ему книжку Кассиля «Счастливого плавания» про труд и житье советских моряков. Читать я умела с четырех лет, спасибо бабушке. На Северном морском пути бывает разное — то белухи играют, то повстречался ледокол «Сибиряков», то какое-то грузовое судно, переломившееся пополам... Первое, что запомнилось на берегу, то, как отец стал собирать нам поужинать и пошел к морю... за сливочным маслом. Оно хранилось между камнями, завернутое в клеенку. В поселке оказалось несколько детей. Мой словарный запас тут же пополнился несколькими незнакомыми прежде словами. Было весело забираться всей кучей в большие деревянные ящики с пахучими рогожами и стружками, наверное, из-под какого-то оборудования. А еще раскачиваться и подпрыгивать на сваленных грудами смолистых сосновых досках, таскать сухой горох из дырявых мешков — прямо на земле, на деревянных настилах хранился запас провианта, укрытый брезентом. Картошку не уберегли, она промерзла, была невкусная, сладковатая. Дети очень скоро исчезли, уехали после разгрузки парохода вместе с родителями — зимовщиками предыдущей смены. Я осталась одна вместе с мамой и папой. Папа Павел Андреевич Монастырный заведовал радиосвязью. Ему было под сорок и прозывался он батей. Мама Елена Сергеевна Сафонова работала бухгалтером. Она что-то писала, щелкала на счетах и крутила счетную машинку арифмометр. Мне тоже давали покрутить, разрешали печатать на пишмашинке письма бабушке. Кто-то смастерил из бумажных лент небольшой альбомчик, в котором я рисовала немногими цветными карандашами (часть рисунков сохранилась и наилучшим образом иллюстрирует эти воспоминания. — Ред.). В качестве игрушек у меня были «лишние» трофеи геологов — самые разнообразные камни. Я и сама находила в черных береговых скалах листочки переливчатой слюды и даже гранатовые зерна мягкой природной огранки размером с крупную смородину.
Пора рассказать о житейских обстоятельствах. Я не помню, сколько в поселке было домов и людей, но жизнь происходила разнообразная. Здесь располагалась база геологов. Они уезжали далеко за «синие горы», видные где-то на горизонте. Отправлялись на вездеходах с прицепными фанерными домиками на полозьях, которые назывались «балок». Поселок состоял из «финских» домов — это сборные дощечки толщиной 1 см под крышей из толя и рубероида (картон, пропитанный нефтепродуктами). Все это для Арктики, прямо скажем, несерьезно. В углу на стене нарастал иней. Там на топчане спал отец. Зато на входе были три двери, обитые оленьими шкурами. В таком «тамбуре» хранилась куча угля для железной печки «буржуйки», на которой можно было что-то приготовить. На лавке стояли ведра с водой. Летом «виллис» привозил большую бочку, в воде плавали крошечные красные букашки, которых мама почему-то называла бекасами. Зимой привозили чистый снег, и талая вода пахла свежестью. Зимой домики по самую крышу заваливало снегом, рыли ходы в сугробах. Радиостанция с высокой антенной стояла поодаль, на пригорке. Туда были протянуты «леера» — тросы на опорах, чтобы не потеряться в пургу. А в ясную звездную полярную ночь можно было хоть на салазках, хоть кувырком скатываться с крыши. Однажды в темном небе я увидела полярное сияние, похожее на не очень яркую извивающуюся ленту из зеленоватых и розовых поперечных полос.
Взрослые соорудили «буер» — лодочку с парусом на полозьях, чтобы кататься по льду. Весной при слепящем солнце ходили на лыжах. Отец из больших кирзачей стачал для меня маленькие, научил правильно наворачивать портянки. И разгуливала я в них без особого присмотра у самой кромки воды. Даже разок поплавала на льдине. Охотилась на рыбешку бычка при помощи ржавой вилки, примотанной проволокой к палке. На свист из воды показывались любопытные глазастые головы нерп. Как-то в тихий вечер мама взяла меня покататься на лодочке. Был штиль, весла расплескивали розовые и голубые блики от летнего бессонного неба. Ничего особенного, но забыть невозможно. Однажды в небе над морем показались, будто отделившись от воды, далекие, не видимые с берега два островка — это был мираж. На прогулках по окрестной тундре и каменным россыпям видели на озере красивых разноцветных птиц — шилохвостов (шилохвость — утка, одна из самых распространенных в мире; частый обитатель тундры и лесотундры. — Ред.). Находили гнезда куличков и черно-белых полярных воробьев — пуночек. Собирали и засушивали мелкие пушистые маки, какие-то розовые цветы. Помню особенный запах тундры, мха, лишайников, птичьих гнездышек. Мне составляла компанию разношерстная стая собак. Верховодили Маракас и Старуха, то ли немецкие овчарки, то ли ездовые лайки. Никаких упряжек не было, собаки жили сами по себе. Если маме нужно было меня позвать, она высматривала сборище хвостов и снежную пыль. Кто умел, охотился. Бывало угощение из печени морского зайца (другое название лахтак, вид ластоногих, один из наиболее крупных тюленей. — Ред.). Ловили красную рыбу — гольца. Геологи привозили с «поля» оленину, куропаток. Чем развлекали себя взрослые? Книг не было. Чего-то вроде кинопроектора тоже. Можно было по радио в концерте по заявкам услышать свое имя и заказанную песню. Приходили радиограммы с Большой земли. Иногда доходили даже письма, которые месяцами писались как дневники, и в конце концов они могли попасть с оказией на самолет полярной авиации. Один прилетал, я помню. Каким был обиход? Спали на дощатых топчанах, укрывались одеялами, довольно тощими, и всем, что было под рукой. Из одежды — теплое белье, форменные кители Главсевморпути, куртки на меху, свитера, ватные штаны и телогрейки. Из обуви — кирзовые сапоги, валенки, меховые унты. Утеплялись как могли — меховые носки, заячья «меховушка». Никаких пуховиков, конечно же, и в помине не было. Мама отработала на Таймыре год, отец остался еще на один срок. Домой мы привезли разное «довольствие»: новенькие ватные штаны, какие-то свитера, кое-то из провианта. Был у мамы роскошный белый песец, но вскоре куда-то делся. В нем разве что в Большой театр ходить... Еще мешочек гагачьего пуха, и позже я сделала из него походный спальник. Еще камусы (шкурки с оленьих ног), небольшой гербарий, минералы.
К началу учебного года я опоздала, в первом классе не училась. Читать и писать уже умела, и меня приняли сразу во второй. Завершился, наверное, самый счастливый год в моей жизни. Конечно, не обошлось без «северной болезни», и много лет спустя я побывала на Чукотке и Камчатке, но это уже о другом. Холодное море Холодное море не манит Холодное море качает Холодное море взрывается Холодное море вздыхает Холодное море мерцает Чего бы хотелось? Валерия МОНАСТЫРНАЯ
После школы Валерия Монастырная окончила Московское театральное художественно-техническое училище по специальности «Художник-технолог сценического костюма», потом поступила на исторический факультет МГУ, на кафедру этнографии. Не исключено, что на ее выбор повлияли и дальневосточные корни, и воспоминания о регионе, наполненном особым этническим колоритом. В студенчестве занималась полевыми исследованиями, изучала национальную одежду народов Дагестана, Чукотки, Камчатки. Экспедициями на Дальний Восток руководил Илья Самуилович Гурвич — известный исследователь этнографии и истории Крайнего Севера, один из ярких представителей отечественной школы североведения, доктор исторических наук. Он же стал фактическим руководителем дипломной работы Валерии Монастырной, посвященной национальной одежде коренных народов Севера — чукчей и коряков. Особая ценность исследования заключалась в том, что автор не только проанализировал традиционный костюм северян, но и сделал профессиональный разбор его покроя. Сегодня эта работа хранится в архиве отдела Севера Института этнографии и антропологии РАН и представляет несомненный интерес для ученых. Позднее, на основе собранного на Дальнем Востоке этнографического материала, Валерия Монастырная подготовила и опубликовала статьи «Моя одежда — мой дом» («Северные просторы», 1997, № 1–2) и «Сколько шуб у эскимоса» (краеведческий альманах «Отечество», 2000) с чертежами автора. Валерия Павловна Монастырная долгие годы преподавала в Московском театральном художественно-техническом училище, а выйдя на пенсию, более тридцати лет занималась изготовлением головных уборов, в том числе и для театральных постановок. Не так давно она написала воспоминания о послевоенной полярной станции на Таймыре. Это взгляд ребенка, воспринимающего жизнь как увлекательное путешествие, отмечающего на своем пути интереснейшие детали, на которые взрослый не обратил бы внимания. И в этом их несомненная ценность. Елена ГЛЕБОВА |
|||
|
|