Четвертый день шумит Амур седой
Седьмой в миреДлина Амура — от слияния Шилки и Аргуни — 2 824 километра. Но его бассейн! Седьмой по площади на Земле. Три страны в захвате! Амур «широкий», или — тоже по-ходжеровски — «река родственников», начинается для нас с Jimny с окраинных земель Владивостока — ни много ни мало третьим коленом. Исток речки Осиновки, отстоящий от Амурского залива — ох уж эта гидронимика! — на 50 километров, несет свои воды в Арсеньевку, она — в Уссури, а та сдает их у Хабаровска Амуру. Федеральная трасса А 370 «Уссури» в нынешнем веке сильно обновилась. Крупные города — Уссурийск, Спасск-Дальний, Лесозаводск, Дальнереченск, Бикин — обходит стороной. В Уссурийск надо заехать в музей. Но дальше, до Хабаровска — прямиком. Сверну только в Лесозаводск — на ночевку. В Хабаровске в октябре я учился во втором классе. И через девять лет рабочую биографию начинал. Музеи, салоны, галереи, библиотеки краевого центра — всеобъемлющие хранители истории и культуры коренных малочисленных народов Нижнего Амура. Но в этот раз я спешу «ниже» — в самую их гущу, к моим личным истокам туземной «старины». Мост перед Маяком — любимчик. Прямой, длинный, обзорный. Глаза так и бегают по сторонам — старицы с кряквами и цаплями, шелковистые травы, кувшинки. Маревые краски хоть и не ровня тундровым, но заставляют приоткрыть окно и сбавить скорость. Живительный воздух детства! По Синдинскому озеру бежит, вспарывая солнечную гладь, «дюралька», на берегу — ребятишки с удочками. Июль. Плюс 28. В Синде́ привожу в порядок могилку отца и еду по селу. У продуктового магазина «Кайлан» каждого, кто приходит на это и без того притягательное место, встречает, широко распахнув руки, Кола Бельды, знаменитый нанайский певец. Раньше памятника тут не было.
— А где Кола родился? — В Мухе́. От Синды десять минут на моторке. А учился в Найхине, в интернате. Но лучше поспрашивайте у О́ненко Эммы Коняевны, она летописи ведет. На центральной улице Шерого, партизанского комиссара, у калитки встречает женщина, уже в годах. Ставит у крылечка стулья, присаживаемся. Ухоженный, весь в цветах и плодовых деревьях двор. Солнце, тепло, листик на яблоне не шелохнется. — Кола озорной был. Из интерната сбежал на фронт. Ехал зайцем на поезде, в ящике с песком. Поймали. Отправили во Владивосток, пристроили в воинскую часть. Там он стал матросом Тихоокеанского флота. А памятник поставили по настоянию вдовы. Она в Хабаровске живет. Деньгами помогли Евгений Шевелёв и Юрий Донкан, предприниматели. Во Владивостоке Кола Бельды и начал петь. О нем мне много рассказывал Александр Столяров, народный артист, солист Ансамбля песни и пляски ТОФ, когда мы шесть часов летели с Камчатки на грузовом АН-26 с выступлений. Кола тоже пел в ансамбле. В его песни все больше пробивались шаманские ритмы. Ему уже тогда прочили большую сцену. К строительству давно очаровавшего меня моста, оказывается, в 1965–1966 годах приложил руку и муж моей собеседницы, Валентин Гангович Оненко, — во время службы в Советской армии. Услышав краеведческий разговор, он подсел к нам. На мой интерес о писателе Константине Бельды из Троицкого сообщил: — Константина Мактовича уже года четыре как нет. Но около Дады торгует медом его брат, Леонид Мактович. Там его и увидишь, пасека рядом с трассой. Привет от меня передашь, мы давно не виделись. Есть у Кола Бельды известный земляк, тоже уроженец Мухи: Киса Гейкер. Был он на девять лет старше певца. Писал нанайскую прозу, считается одним из ее зачинателей. Очень коротка его жизнь, 20 лет. О родной земле оставил рыбацкие и охотничьи рассказы. Теперь они — частичка золотого фонда нанайской литературы. Переводил на свой язык русских писателей. Проехал еще по улице Партизанской, где стоял родительский дом, купленный, по рассказу Эммы Коняевны, у нанайца Александра Александровича Пассара. В саду росли две старые груши. Давали крупные, сочные плоды: «во рту тают», говорил отец. Спилили. И дома уже нет. Продавать я его не хотел — место замечательное. Но пустовавший, его в 90-х быстро растащили.
На найхинском перекрестке 21 год назад нанайки торговали рыбой — свежей, соленой, копченой, вяленой — и дикоросами. В те годы приморские писатели придумали автопробег в честь Дней славянской письменности и культуры, я в нем участвовал. Был май. Ехали из Владивостока в Комсомольск, остановились. «Бачигоапу!» — весело крикнул я, зная по-нанайски только это слово. Женщины заулыбались, откликнулись: «Здравствуйте!» — «По чем вяленый верхогляд?» — «Тридцать». — «За кило?» — «Нет, за штуку». Зато в Троицком — сюрприз. В библиотеке, на выставочном стенде — «Мемуары» Григория Ходжера. Слышал о них, вышедших в 2024 году, но приобрести не удавалось. И здесь не получилось. «Может быть, в Хабаровске купите», — подбодрили библиотекари. Книги Константина Бельды, члена Союза писателей России, тоже выставлены. В краеведческом фонде они занимают важное место. «Водоворот» (тайны древнего Амура) — о родословной нанайцев. «Бачигоапу — здравствуйте» — к 80-летию Нанайского района. «Предания земли Нани» (стихи и легенды). Эту книгу писатель подарил мне на «Печатном дворе — 2008» во Владивостоке. Он приехал с супругой, оба — в праздничных национальных халатах. Я их, конечно, сфотографировал. Там они сдружились с Кэролин Крэмер, краеведом с Аляски. Она поведала легенды о туземцах юпик с урочищ низовьев Юкона, по образу жизни схожих с нанайцами. Обычно так — «нани» (местные люди, люди земли) называют себя ульчи, а нанайское самоназвание, по утверждению этнографа Евдокии Гаер, — «нанай». Такое языковое сходство указывает на то, что два соседних народа не живут обособленно — между ними издавна установилась тесная бытовая и родственная связь. К этому понуждали обстоятельства: эпидемии, природные катаклизмы, многоженство. На берегу Амура — от библиотеки чуть спуститься — памятник Максиму Пассару, снайперу, Герою России. Компактно, очень удобно живут на Амуре малочисленные народы — со всей наглядной историей любого из них можно ознакомиться в один-два дня. Тревожная даль
Сразу за мостом через Гур — стела: «Комсомольский район». В памяти река хранит свое прежнее название, красивое, мне дорогое — Хунгари. Весь май 1971 года меня поил и кормил тайменями ее таежный приток Хосо. Была на его нешироком, но бурном руслице работа: учет ската молоди осенней кеты — для прогноза на вылов. Помогали два местных ороча: братья Канчуга, Иван и Сергей. Вокруг — на десятки километров — ни души. Где-то в этих глухих местах Владимир Арсеньев, потеряв при порожистом сплаве экспедиционное снаряжение, погибая от голода, съел со своими спутниками любимую собаку Альпу. Края богатые, но не для голых рук. Как-то на моторке, напившись с раннего утра горячей крови сохатого (я наотрез отказался), только что добытого, повез Иван родителям мясо, взял меня с собой. Стойбище! Сколько читал, слышал о первобытных жилищах туземцев, но не видел. Лишь выскочили из-за кривуна — лайки, заслышав хозяйский мотор, уже радостно мечутся на берегу. А ткнулась лодка в гальку — тут как тут, уже у ног. В халате, витиевато узорчатом, в косынке, видимо подаренной сыновьями, подходит сухонькая старушка, улыбчивая, лицо загорелое, с живыми глазами. На ногах — улагди из кожи лося, вроде невысоких унтов. Признается, смущаясь: «Руски — мал-мал». Иван научил, и я здороваюсь: «Багдаку!» В срубе на галечной косе, покрытом корьем, вдоль стен — нары, немудреные пожитки: берестяные туески, долбленые бочонки, обувь из рыбьей кожи. Посреди — каменный очаг с открытым огнем. Дымок — вверх, через отверстие в крыше рассеивается над холодной рекой. За очагом — сэвэны, отпугивающие нечисть. Тут же, на косе, — вешала с юколой. Ближе к лесу — амбар на сваях. Отец ушел в лес, говорит Иван. Старушка сняла со стены спиннинг, направилась к берегу. Я попросил дать мне поблеснить. Минут за пять, войдя в азарт, выхватил трех крупных ленков. Иван кричит: «Хватит, хватит! Не надо много!» Орочи — да и все другие коренные народы — учили детей: добывай столько, сколько надо поесть. Заготовки — только на зиму. Правда, на Хосо я тоже увлекся, но без напрасного ущерба природе. В первый же день заблеснил семь тайменей, накуканил их через жаберную крышку на веревку, привязал к дереву и «отпустил» — на хранение. Целую неделю — таежная, с черемшой, уха. Топливо на стойбище — сухостой и плавник. Если требуется срубить живое дерево, объясняют ему, что за нужда. И получают «согласие». Дети усваивали: предашь природу один раз — будет предавать тебя всю жизнь. Вскоре орочскую уху разливали по мискам. Приправляли консервированной черемшой. Соленая, с какими-то добавками, она готовится на зиму. Такую вкусную довелось пробовать еще только раз — на Хоккайдо. Тоже связь? Вполне возможно — через айнов и нивхов. Но ведь орочи тоже называют себя «нани»! Да, все они люди амурской земли. Хунгарийцы, болонцы, амгунцы, анюйцы — все. Эта земля кормила, питала соками, обувала, одевала их напрямую, из рук Эндури, сотни лет. Теперешнему посреднику разве близко устройство таежной жизни? И это беспокоит перед встречей с легкоранимыми, самыми заветными уголками детства.
А вот и развилка. Налево — Комсомольск, направо — Николаевск. Залюбовался: вдоль правой обочины, километров на десять — березняк. Вытянулся как на построении: молодой, густой, прогонистый. Асфальт кончился. Грейдер после дождей не прошел. Дорога — ячеистый лоток для упаковки яиц, трясет. Поломки мне ни к чему, стрелку на спидометре держу на 15–20-ти. Машин мало. К вечеру полотно немного сгладилось, но ударил, как из пожарного шланга, мощный ливень. Спуски — подъемы, подъемы — спуски. С водораз-делов понеслись потоки, Jimny на полколеса в воде, того и гляди снесет в кювет. Но нет, цепко держится за каменистое «дно». Мостов много. Есть и новые, бетонные. Но старые, деревянные — на ладан дышат. В Хабаровске предупреждали: «У Де-Кастри смыло один. Куда тебя несет?!» В распадке — красные робы, суета, бульдозер, экскаватор. — Проеду? — Потихоньку. По объезду. — А заправка далеко? — В Циммермановке. Есть в Ягодном, но не работает. Тут все с канистрами ездят. Прошибает холодный пот. Надеялся на Ягодное и не долил на развилке у Селихино. Стою, вычисляю. Должен доехать — на каплях. Наконец — ночью — Циммермановка. АИ-95 нет. Заливаю немного 92-го, сплю в машине, утром еду дальше, до Де-Кастри, там две заправки. Невероятный прилив чувств. Все передряги глушит стук сердца: скоро, совсем скоро большая встреча с Амуром! Конечно, понижающий трансформатор работает: быт — сознание — отношение к природе. Вспоминаю по школьным урокам и рассказам Амур начала XX века. Уже тогда, за короткий советский период, он неузнаваемо изменился. Но оставались почти нетронутыми Булава, Аури, Маи, Кади, Кальма, Калиновка... Минуло еще столько же времени. Неужели и в нем — «неузнаваемо»? Справа, слева — неохватная марь. Под полуденным солнцем она источает невероятный аромат своего шоколадного эликсира, настоянного на пушице, сфагнуме, морошке, багульнике, осоке, листиках клюквы. Оголенные, почерневшие лиственницы — следы не так давнего пала — не портят впечатления. Призывно синеют кустики голубицы. Экран детства! Но разве шагнешь без болотных сапог? Для хождения по топям народы Амура шили особую обувь. Кожу тайменя, ленка пропитывали смесью рыбьего жира и коры лиственницы — «унты» полезнее резины: немного сухой осоки под стопу избавляло от пота. Показалась вдали Шаман-гора. Старая знакомая! Воздух настолько чист и сух, что ярко-зеленый ритуальный халат служительницы культа даже не «посинел». Когда мы жили на контрольном пункте связи Шишлово — главном моем таежном учителе, между Софийском и Мариинском, — Шаман-гора была как на ладони. А сколько легенд ходило у вечерних костров о ее таинствах! Джай: посвящение в столицу
На въезде щит: «Основан в 1858 году». Невельского на Амуре уже нет. Место у мыса Джай, прикрытое горами, в распадке, где приютилось ульчское стойбище, присмотрел Николай Муравьев-Амурский, генерал-губернатор Восточной Сибири, только-только подписавший Айгунский договор. Он задумал поставить здесь город с полномочиями столицы региона: точка стратегическая, выгодная для связи с Татарским проливом, где уже рос порт Де-Кастри. Но появившаяся в том же году Хабаровка, имея водную коммуникацию с Приморьем и Китаем под рукой, стала быстро развиваться, особенно после заключения в 1860 году Пекинского договора. И Софийск уступил. Окраина его, переставшего с 1884 года называться городом, не впечатлила. При виде старого, заброшенного одноэтажного дощатого здания с полынным «палисадником» почудилось: это и есть бывший интернат, жилище моих девяти месяцев. Оказалось, оно — общежитие леспромхоза — построено в 1980-х. Того интерната и той школы уже нет. В нашей многоместной комнате жило кроме меня только трое русских — из Быстринска и Решающего. Другие — Дуваны, Куйсали, Росугбу, Самары, Киле и другие — из мелких селений, большинство из Калиновки. Учился я хорошо: фото висело на школьной Доске почета. Интернат стоял на высоком берегу Амура, в центре поселка. Рядом была и школа. На их месте — поляна с высокими березами и красным клевером. На другой возвышенности — если проехать по низкой прибрежной дамбе немного вверх по Амуру — трубчатая поржавевшая арка с большими, тоже из труб, буквами: «Софийск». От нее к воде — ступеньки: когда-то стоял на якорях дебаркадер, принимавший белые пассажирские теплоходы. Их было семь: «Ерофей Хабаров», «Василий Поярков», «Семен Дежнев», «Георгий Седов», «Невельской», «Пржевальский», «Миклухо-Маклай». Агиттеплоход «Корчагинец» приходил раз в месяц. Все село собиралось на концерт, викторины, танцы — на открытой палубе. Работник АЗС (тоже без 95-го) Николай Зозуля подсказал адрес своего сменщика, педагога и краеведа. Георгий Данилович Коновалов — человек участливый — поясняет: — В школе сохранились с 1943 года два документа: «Книга приказов по школе» и «Книга движения учеников». Кое-какие фотографии есть в музее. Можно было бы посмотреть, ваша фамилия должна быть. Но сегодня — суббота, никого нет. Папки в сейфе. Библиотека тоже закрыта. С 1982 года Коновалов преподавал в школе историю, а с 2008 по 2018-й был ее директором. Из разговора выяснилось: в 1971-м сюда из Тахты переехали две учительницы: Лидия Семеновна Гребенюк, географ, мой классный руководитель в Тахтинской средней школе, и Галина Николаевна Карпова, учитель русского языка и литературы. Лидия Семеновна и в Тахте, и в Софийске создала историко-краеведческие музеи, стала заслуженным учителем РСФСР. Галина Николаевна была нашим любимым педагогом. Когда на уроке литературы разбирали «Поднятую целину», Нагульнова, озадачились вопросом: что важнее — коммунист или человек? Учительница не решилась ответить и спросила у директора. Апполоний Васильевич Огай, переживший сталинскую депортацию корейцев в 1937 году, чуть помедлил, будто что-то взвешивая, и односложно ответил: «Человек». Эту историю я рассказал ректору Морского университета Сергею Алексеевичу Огаю. «Да, конечно, — подтвердил племянник и, вздохнув, добавил: — Дядя был очень порядочным человеком». В Де-Кастри заправился под горловину. На выезде отдал дань адмиралу Геннадию Невельскому: сфотографировал памятник его верным соратникам — лейтенанту Николаю Бошняку, казакам Киру Белохвостову и Семену Парфентьеву, крестьянину Ивану Моссееву. На этом месте 4 марта 1853 года они подняли военный флаг Российской империи, основали Александровский пост. Любопытно: старостой поста Бошняк назначил местного нивха по имени Ничкун. Не исключено, это был первый туземный начальник на только что объявленных российскими землях, получивший «имперскую» власть над своими земляками айнами, орочами, негидальцами — они тут тоже проживали. В порту — ни одного судна. Видимо, лес основательно пропилили, металлолом подчистили. Уголь? Железной дороги нет.
Указатель: «Мыс Лазарева. 110 км». Было бы ближе — заехал бы. В поселок Мыс Лазарева наша семья перебралась с железнодорожной станции комсомольской ветки Форель, где я с третьего «географического» захода заканчивал второй класс. На проливе Невельского мы прожили лето, осень и декабрь. Первое мое море. Песчаный берег. Приливы, отливы. Не хуже Робинзона Крузо палкой с гвоздем мы, пацаны, промышляли камбалу, жгли костер у недостроенного тоннеля — грандиозного проекта начала 1950-х, призванного соединить под морским дном материк с Сахалином, но брошенного, забытого. На участке дороги Де-Кастри — Булава нивхские названия на каждом шагу: Дульди, Кади... «Мелеющую речку» Кади питают мари, отчего вода — крепенький кофеек. Пробовать не стал, но лицо умыл. По всему, к зиме, когда мари подсыхают, теряет воду и она. Нивхи посчитали осеннюю межень главным признаком, за это речку и поименовали. Солнце клонится к Амуру. И я подбадриваю Jimny. Вот оно! — неумолчное притяжение моего душевного порыва: «Булава. 7 км». Поворот, укатанная грунтовка. Стены леса вдоль обочин. Между ними, впереди, почти умостившийся на дорожный пригорок раскаленный диск солнца, необычно большой, точно гляжу в оптику. Зелень, дорога, светлый потолок салона — все залито лавой багрового, внезапно хлынувшего света. По пылающему каньону мчусь! Сердце — бубен! Моя рука тебе, Амур!Въезжаю! Но что это? Слева — раскорчеванная, захламленная площадка, старый бензовоз. В 1965-м, когда мы поселились в Булаве, ни дороги, ни этой площадки, похожей на склад древесины, не было и в помине. Цвела нетронутая тайга. Свистели рябчики. Бегали бурундучки. Открылась улица. Дома, заборы, дворняги — все незнакомо. Лет десять назад в «Одноклассниках» меня нашла школьная подружка Тоня Ангина. Она приехала в наш приморский Южно-Морской к знакомой, моей однокласснице по Тахте Люде Бутурлиной. Что живу в Находке — знать не знали. Но каким-то клином в их разговорах сошелся на мне свет, и у нас с Тоней завязалась переписка. — Скажите, как найти врача Дечули? — окликаю молодую женщину. — Антонину Ивановну? В амбулатории ее уже нет. А живет... так... да, в Новой Булаве. Сейчас — прямо, потом налево, в горку. Там скажут. Нахожу дом... Никого. Спускаюсь к берегу. Магазин, пункт «OZON», сосны шеренгой. А росли тальники. Стрелял тут уток, ловил сазанов. Чуждое, чуждое... Дорога вдоль берега — если «вверх по течению» — ведет к сопочке. По ее склону в начале 60-х пробили из села полусферой дорогу. Она шла к двум или трем домам. Вот они, давние, почерневшие срубы — у подножья. В них жили Трухины и Ободяны. Иной раз Иван Прокопьевич Трухин, председатель Булавинского отделения рыбколхоза имени Калинина, рожденный в Кольчёме, национальном селе, отчитывал по-ульчски нерадивых рыбаков, да так ярко, что те дар речи теряли. Ободян обслуживал линию связи. В сотне метров от этих домов стоял дебаркадер. На верхушке дороги, у обочины, должен быть наш дом. Это как бы хуторки. Еще две русские семьи, Нацвины и Южаковы, жили в селе, по ту сторону сопки. Клавдия Дмитриевна Нацвина учила английскому языку. Коля Южаков, восьмиклассник, хорошо играл на баяне. В коридорчике интерната в воскресенье устраивали танцы.
Левее нашего дома, вниз к Амуру, жил Петр Леонтьевич Дечули. Он вел в школе ритмику, приобщал к танцам даже малышей. Все танцевали, все! А начало художественной самодеятельности положил в 1930 году Семен Николаевич Сипин, отец нашего школьного директора. Собирал сказки, легенды, изучал обряды и воплощал их в хореографические этюды, пантомимы, театральные постановки. В 1937-м был репрессирован. Но подросли ученики, появились последователи. В 1956 году молодой педагог Петр Дечули сумел создать самодеятельный песенно-танцевальный ансамбль. Через девять лет «Гива́» («Рассвет») на Всесоюзном смотре сельской художественной самодеятельности завоевал себе имя, показав вокально-танцевальную сюиту «Мы нашу сказку сделали былью». Постигал ульчское искусство и я. В клубе стоял серебряный звон, когда пришло сообщение о присвоении Петру Леонтьевичу осенью 1965 года звания «Заслуженный работник культуры РСФСР». Весной приехала киногруппа из Хабаровска, готовились к съемке. На зеленой лужайке собралось полсела. В танце «Чайка над Амуром» в красивой национальной одежде участвовали школьники. Однокласснице Мадо Дечули выпала роль поющей чайки. Неожиданно ко мне подошел Петр Леонтьевич: «Переодевайся. Будешь танцевать». Кто-то не смог прийти. Минуло более полувека, десятки талантливых булавинских артистов прошли через сцену «Гивы» — в расшитых халатах, резных масках, с погремушками и колотушками для бубнов, искристо разнося по миру песни и танцы своего народа, своей родной земли. Наш дом источал аромат свежей лиственницы, ее бальзамовой смолы, но почернел, осунулся. Опустел. Забор другой, но и он скривился. Зарос высокой полынью двор. Напротив, через дорогу, на крутом склоне установили обелиск «1941–1945», подвели бетонные ступени. Оборачиваясь то к дому, то к стеле, грущу в темнеющей тишине: за полчаса никто ни проехал, ни прошел. Будто две Булавы — Старая и Новая (как раз здесь рубеж) — живут без особой привязанности друг к другу. Историческая, настоящая, 213-летняя (метрики скромничают) Булава — дальше, в распадке. За спуском — новенький тротуар. Говорят, по халату, его узорам можно распознать пол и возраст владельца, какому роду принадлежит. Тротуар и тогда на этом месте был! Ходили по нему с Тоней за ручку. Эту Булаву, Булаву-жемчужинку, я и узнаю́, признаю́, только она в моей памяти.
Утес Аури хорошо виден. Но — ни одной крыши. А стояли дома на склоне. Ангины жили там. На мартовских каникулах я прибегал в стойбище на лыжах. Тонина бабушка Кинчека, или Дада (для внуков), кормила нас супом из калуги и какими-то соленьями. Узорчатый халат с пояском, делавшим ее сухонькую фигурку изящной, она, рукодельница, пошила себе сама. И всю семью обшивала. Не было в амурских стойбищах женщин, кто не владел бы искусным шитьем одежды и обуви. Мужа ее забрали в 1937-м, не вернулся. Вырастила троих детей. И Аури, и Маи, и Кади, и нанайские стойбища Искру и Муху, и десятки других позакрывали в начале 60-х. Людей скучили в «укрупненных» селах, таких как Булава и Найхин, вырвали из родовой земли, как вырывает деревья внезапный смерч. На моих глазах умерла Верхняя Гавань, туземцев вывезли в Софийск, в бараки. А жили сказочно: брусничная рёлка, грибной лес, утиный залив, рыбные заводи, песчаный берег, протока Перетаски на озеро Кизи. Покосы, пастбища — рядом. Люди побросали все: дома, инструменты, собак. С отцом собирали по дворам молотки, топоры, пилы, лопаты, тяпки, грабли, косы — на контрольном пункте, среди тайги, нам такого добра остро не хватало. Когда я в Софийске сказал учителю Коновалову, что мне до сих пор верой и правдой служит выдерга из Верхней Гавани, он воскликнул: «Знаю, кто ее сделал! Знатный кузнец Сиваконов Михаил Алексеевич! А у меня его лучковая пила. В 1943-м его наградили орденом Трудового Красного Знамени». А прок того переселения? Изъятые из налаженной жизни, отторгнутые от своих богов, корней люди потускнели, спились. Не просто же так в 1989 году в Москву съехались 337 делегатов от 26 малочисленных народов Севера (от Булавы Юрий Лазаревич Донкан) на подготовку первого съезда по объединению сил для борьбы за выживание и сохранение традиционной культуры. После обеда у Дады мы с Тоней забрались на самый верх утеса, и оттуда я помчался вниз, домой. В конце спуска грохнулся, и над безмолвным простором долго стоял заливистый смех. Но — школа-восьмилетка. Я учился в седьмом, Тоня — в восьмом. И мы растерялись... Стемнело. Съехал на берег, умылся амурской водой. Мальчишки притащили мордушу, жгут костер. Заночевал у брошенного пирса. Утро. Шесть. Воскресенье. Полная тишина. Над рассветной водой и за пять километров, говорила мама, был слышен стукоток нашего лодочного Л-3. Ни звука. Где ты, извечный плеск утреннего весла рыбака? Крик серой цапли? Испарина у дальнего мыса? Но вот — первый голос. Парочка ворон, сидя на суку, бормочет что-то друг другу на ушко. Едва шевеля крыльями, плывет надо мной чайка. Синим треугольником венчает светлеющий горизонт Ауринский утес. Льет, приметил поэт и художник Александр Дятала, «легенды как печальный свет, как тихий дым из трубки старика». В прыжке, хвостом, как в ладоши, ударила по зеркальной глади рыба. Тугой, могучий, неустанный, осязаемый всей кожей ток! — ток великой воды, дающей энергию самой жизни, открывает новый день. На пирс пришел рыбак, мальчик лет 12-ти. Матвей Московец. — Что ловится? — Судак. — Судак? Откуда он тут взялся? — Говорят, китайцы запустили. Церковный колокол. Восемь. Прошелся еще по берегу. Женщина ритмично дергает какую-то снасть, но не спиннинг, что-то наподобие горизонтальной махалки. Не знаю такого ужения. Корзинка, в ней с десяток рыбин. — Судаки? — Да. Не хотите попробовать? Интересная рыбалка. Лена — нивхка. Приехала в Булаву из-под Охи, с охотоморского побережья. Родного языка не знает. Говорит, айны на Сахалине еще есть. «Метеор» ходит, но не останавливается. На пять-шесть дней по социальной акции приходит «Теплоход здоровья». Кто хочет, может обследоваться, получить консультацию. В этом году уже был. Протягивает мне древко «резинки», так называется снасть. Минут через пять — рывок. Крупненький судачок попался. — Жарить можно? — Жарим. Лишний сдаем. На базе принимают по сто рублей за килограмм. Вот, возьмите еще парочку. — Лена дает пакет, упаковываю и покидаю клевое место. — Где вы так загорели? — вдогонку. — В Кади умылся. Сколько лет не ел амурской рыбы! Но тут же опомнился: судак-то — чужеземец... Прошло лет — всего ничего, а он, по мнению ихтиологов, запущенный в Ханку, заполонил уже весь Амур. Кто и зачем поселил его в озеро, нарушив Конвенцию о биологическом разнообразии в части переселения видов за пределы естественного ареала? Судак — хищник мощный. Жди теперь видовое разбалансирование, ювелирно отлаженное тысячелетиями. А это прямая угроза экосистеме. Еду к Антонине Ивановне. И вот — встреча. Через 59 лет. «Девочка моя...» Трогательно... Библиотеки, старые тома — моя слабость. Елена Леонидовна Рыбакова, заведующая, сумела сохранить много редких книг по культуре ульчей, истории стойбищ, уже не существующих, освоению Амура русскими людьми. Рассказы, песни, стихи, легенды — прямая летопись народа: что видят, то и поют, то и рисуют, вышивают, режут из дерева. Танцы — калька с животных, птиц, рыб. Всё от природы, всё. Многие века букварь — вода, тайга, небо. Книгу Виктора Уды «Селение Кольчём» и брошюру Николая Сипина «Встречи с отцом» Рыбакова подарила. Отец школьного директора тоже в 1937-м был расстрелян. Сын стал заслуженным работником культуры, в 1990-х возглавил Ассоциацию коренных малочисленных народов севера Хабаровского края. Вообще, Булава — село самородков. Михаил Иванович Дяфу, историк, — заслуженный учитель. Входил в коллектив «Гивы». Интересный эпический роман «Амурские люди» Евгения Гудана подарила Людмила Борисовна Хатхил, директор Центра национальной культуры. Она, профессионал-дизайнер, признанный мастер по изготовлению традиционной одежды, обуви и уникальной ульчской вышивки, свои коллекции из ткани и рыбьей кожи выставляет на международных конкурсах высокой моды и национального костюма «Этно-Эрато». И побеждает. В кабинете, на полочке — крошки-куколки хакуа в национальных халатиках, сделанные пятиклассниками. Приобщение к творчеству, как и в танцах, — с малых лет. Людмила Борисовна малышку хакуа вручила на память. И тоже сотрудничает с «Гивой». У нас зашел «декоративно-прикладной» разговор. — Знаю, Булава славится не только рукодельницами, но и мастерами резьбы по дереву. В Хабаровске видел маски, фигурки зверей, туески в художественном салоне... — Чуть бы раньше... Буквально пять минут назад ушла Светлана Васильевна. Она у нас ведет занятия по декоративно-прикладному искусству. Ее муж Иван Павлович Росугбу — художник, известный мастер. Хотите, позвоним? Может быть, он согласится поговорить. Очень интересный человек. Огонь — посредник между мирами Оказалось, наш дом и дом Росугбу (хозяин — член Союза художников России, почетный житель Ульчского района) — соседи. Семья живет на улицу ниже, у берега. Иван Павлович встретил настороженно. Я сказал, что мы в Булаве жили, вон там — показываю рукой, — у памятника. Спросил, не с его ли братом Сергеем Росугбу я учился в одном классе? Выяснилось — да. Разговор потеплел. Иван Павлович пояснил: «Приезжал один журналист. Недобросовестный. Вот эту скульптуру, она называется „Четыре фазы Луны“, мне подарил знаменитый американский резчик Джон Хувер. Он алеут. Я к нему ездил. Его монументальная работа даже в Вашингтоне стоит: американский орел держит в клюве звезду. Журналист в статье выдал эту „Луну“ за мою. Получается, вроде я так сказал. Как можно?! Мне стыдно. Но сейчас ничего не могу показать. Все лучшие работы в Хабаровске, на выставке». И беседа пошла этническая. — Что могу рассказать... — Про медвежий праздник. — Когда медведя по тропе предков отправляли, много ритуальных действий совершали, чтобы он не сбился, правильно шел. И чтобы нашу человеческую скверну не унес с собой, медведя очищали. Для этого резали много-много стружек. Женщины танцевали с этими стружками и как бы стряхивали с медведя всю нашу человеческую скверну, чтобы он ушел в свой мир чистым. По-русски говоря, в бане помыли его. — Имело значение — из какого дерева стружку делали? — Обязательно. В данном случае резали из тальника. Они такие белые, кудрявые, крутятся и хорошо запутывают духов. Потом стружки сжигали. Но не в ритуальном костре. Он чистый, священный, в нем нельзя грязь сжигать, только угощение. Огонь — это посредник между мирами. Мы — простые люди, не шаманы, мы не можем напрямую общаться. Огонь помогает нам, через него. — Показывает снимок ритуального костра. — В пламени можно увидеть всякие фигуры, образы... Время быстро летит. Пора собираться на тропу предков. — Ну что вы, Иван Павлович! — Ну, собираться, может, и рано, но подумывать надо. Это очень серьезное мероприятие. Ты не должен там как нищий появиться, как оборванец, правильно? Имей достоинство своего рода. Поэтому готовили специальные костюмы, богато вышитые, оружие клали мужчине. И угощение. Предки там тебя встретят обязательно. С чем придешь? Должен чем-то угостить. И что-нибудь прятали так, что никто не видит. Один старик, самый старший в роду, это действо сделает, а потом, через сколько-то времени, когда большие поминки происходят, чтобы по тропе предков отправлять, не сразу, как умер, сразу не делалось, шамана приглашают. И шаман начинает рассказывать: вот он идет по тропе, а старики внимательно слушают, правильно ли он увидел нужную тропу. У каждого своя тропа, у каждого рода со своими особенностями. Чуть не туда шаман пошел, ему говорят: «Ты куда пошел? Куда душу нашего родственника заводишь? Ну-ка давай, ищи!» И шаман начинает стараться. Потом ему контрольные вопросы задают: «Ну-ка, скажи, что у него в такой-то сумке лежит?» Шаман должен ответить. Строго спрашивали. Попробуй не ответь. Хороший шаман всегда ответит. Могли положить бутылку водки, мешочек риса, пачку папирос или табак, это особенно ценилось. Или монетку китайскую в кисет. Или черемшу, траву — баду варить, суп такой несоленый. Потом говорит, вот у этой лиственницы нужно повернуть налево, перевалить высокую гору, спуститься вниз, а там река. Реку надо перейти, переправиться. У родственников должна быть лодка, наша ведь тропа. Душа села и переплыла. В общем, конкретная тропа. Но главная тенденция — на север. Это указывает на то, что похоронные ритуалы и что связано с ними, легенды родовые — они очень древние — не меняются тысячелетиями. Со временем люди перестают понимать, почему так, но все равно продолжают делать так, как предки. Поэтому, когда я узнал, что у всех родов тенденция на север, у ульчей во всяком случае, я пришел к выводу, что наши предки пришли на Амур с севера. Видно, в Ледниковый период бежали оттуда. — И как они назвали Амур? — Ма́гму. Это двухкоренное слово. Ма́га — крепкий, сильный, полноводный. Му — вода. — Иван Павлович листает «галерею». — Орочский узор. А это Пуймули, водяной дракон из кости лося, дух Амура, его хозяин. — Ульчей мало, но почему так много фамилий? — Многие фамилии от имен произошли. Возьмем род Дечули. Такие фамилии он дал: Кавта, Ыча, Урангин, Даргачи, Кагу. Все это род Дечули. Поклонение тениЕдем с Антониной Ивановной смотреть прежнюю Булаву. У широкого оврага — от дороги к берегу — притормаживаем. У его устья, во всепогодном затишке, стояли лодки угда — лучшее для них место. Делали плоскодонки из четырех еловых досок: две — днище, выпирающее на метр за «обрубленный» нос, но уже над водой, две — борта. На веслах — женщины с длинной, в орнаменте, трубкой во рту. Чубук украшали резьбой, чаша делалась из меди или серебра с инкрустацией. Гребли обеими руками не враз — рукоятки заходили друг за друга, удлиняя рычаг, — а попеременно, описывая кистями круги, как ноги на педалях велосипеда. Такой способ не утомлял. Мужчина — на корме, рулевой. Теперь угда только в поделках да в книгах. Иван Павлович говорил: были лодки и большие, в три гребца, а то и в шесть, — для дальних поездок. На таких его прадед ходил к маньчжурам на ярмарку — почти за тысячу километров. Гребли «по-флотски», для скорости. Увозили мех соболей, лисиц, выдр, макури — сушеную рыбу, дикоросы. Привозили порох, табак, чай, шелка, иглы, крупы, котлы — до двух тонн могли грузить. Весла, снасти, инструменты всегда оставляли в лодках — никто и помыслить не мог прикоснуться к чужому. Сейчас мне кажется, что слова «украсть» в ульчском языке тогда не было. Но с приходом в 1967 году в Булаву первых лесозаготовителей — появилось. Рядом с оврагом стояла школа — красивый одноэтажный сруб из потемневшей лиственницы. За ровным штакетником — главный вход с козырьком на колоннах в духе неоклассицизма. До интерната — рукой подать. Пустыри теперь. Утром Антонина Ивановна собралась ехать в Богородское за медикаментами для булавинской амбулатории. Я поехал с ней. Дорога разбитая, но за час на полноприводной «буханке» с красным крестом добрались. В Богородском я получал свой первый паспорт. Прогуляться по селу, пока решались служебные дела, не удалось, — полил дождь. Стоя у окна, гляжу с мольбой на небо. Подошел, прихрамывая, пожилой человек, глянул на мою двухцветную прическу, улыбнулся и как бы сам для себя вслух определил: — Не местный. — Угадали. А вы, подозреваю, — здешний! — Можно и так сказать. С Нижней Гавани. — Как там? — Да как сказать... Разбегается народ потихоньку. — А в Богородском ульчи живут? — Живу-ут. С их стойбища и пошло. Тэнча называлось. Дед сказывал, Хатхилы да Ходжеры вначале жили. Потом русские сплавщики стали появляться. Переделали в Богородское. А кто смотрел косо, так тех того, сам знаешь... — Но Ходжер — нанайская фамилия. — Да, селились тут, от чумы сбегали. А дети-то по-ульчски говорить стали. Фамилии так и остались. А сейчас и ульчский мало кто знает. Как и в Булаве, в богородской библиотеке хорошее краеведение. Елена Комарова и Вера Еюка приветливо встретили, рассказали историю села, подарили книгу об орнаментальном искусстве ульчей. На фоне выставки «Коренные народы России» мы с Антониной Ивановной сфотографировались. Но листать книги не было времени. И вот ведь! Вера Еюка родилась в Булаве и тоже танцевала в «Гиве». Булавинский бубен никого не оставил в стороне. Самое танцующее село! Ни в одной школе я не встретил больше обязательных уроков ритмики. До Николаевска дорога «вообще никакая», так мне сказали. И я не поехал. И он, и Тахта, и Шишлово остаются непроведанными. Надеюсь, не навсегда. Вскоре подошло время возвращаться домой. На обратном пути хотелось заехать в Мариинское. Может быть, хоть в нем уцелела школа, где я получил в пятом классе единственную за десять лет в десяти школах единицу от «англичанки» Нестеренко — немеркнущая память! Имя-отчество учительницы не помню. И еще: здесь в июне 1854 года встречались генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Муравьев (Муравьев-Амурский с 1858-го) и Геннадий Невельской, вырабатывали план обороны устья Амура от англичан и французов. Невельской с семьей в Мариинском посту остался на зимовку. Ведь сохранился же пятачок земли, где он жил! Но указатель «Мариинское — 68 км» и водитель грузовика — «Дорога убитая. Не советую» — охладили пыл. В Циммермановке жители подсказали адрес Мадо Дечули. В Булаве парта ее стояла сразу за моей. Одноклассница стала известным хореографом-постановщиком, много лет танцевала и пела в «Гиве», поездила с гастролями по миру. К счастью, Мадо Сопчовна оказалась дома. Ее муж Николай У, уже ушедший по «тропе предков», был известным мастером резьбы по дереву. Мадо издала фолиант с его работами. Пили кофе, вспоминали. Мадо, несмотря на свою непростую судьбу, все такая же шустрая, легкая, со звонким амурским смехом. Будто и не было этих долгих лет. Закончив выступления на сцене, всю энергию отдает сохранению и развитию ульчской культуры: передает молодежи свой богатый опыт уникального национального танцевального искусства — ритмов, владения бубном, пластики, пения. Среди многих наград имеет и такую: медаль «За верность Северу». Дорожные знаки подсказывают самую малость. Не глянув на карту, поехал в Нижние Халбы. Здесь жил Валентин Гейкер, создавший историко-этнографический музей. Музеи я тоже люблю. А Халбы — на левом берегу. У небольшого залива, на пустыре, где когда-то было, по-видимому, стойбище (да, сохранился навес автобусной остановки), — два десятка машин и никого. По всему, их владельцы имеют лодки с моторами. И это единственный способ сообщения с «Большой» землей. Заехал еще в Комсомольск, в библиотеку. Правда, часа три простоял в пробке у моста — его уже год ремонтируют, стали разрушаться плиты перекрытия. Нашел на раздаче книги академика Окладникова, труды по Амуру. У пасеки Бельды, конечно, остановился, купил амурского цветочного и малинового меда, падевого уже не было. Он редкий, раскупили. И все же Амур не отпустил без своего истинно кровного угощения. У Дубового Мыса купил «леопардового» окунька ауху! До Хабаровска остановок не будет. А там заскочу только в салон «Айсин» за «Мемуарами» Григория Ходжера — и домой. В Дубовом Мысу красивая сосновая роща у берега. Солнце. Тишина. Плавный, могучий ток. Коснулся ладошкой. Газовая мини-печурка сварила замечательную уху. Амур! Ты без утайки раскрыл свои тайны: доверил заветные уголки, выучил охоте, рыбалке, путешествиям. Влил силы на жизненный путь. Ничего не скрыл и теперь. Вижу: потускнел обжитыми укромами, орнаментами заводей и проток — и природными, и рукотворными. Поблек сноровистыми оморочками, перекличкой судёнышек, путеводными огнями створ. Оттого ты, «широкий», стал у́же, «родственный» — сиротливей, хлебосольный — озабоченней. Но ты познакомил с людьми, бесконечно преданными тебе, любящими каждую твою капельку и песчинку, не причиняя им никакого вреда, хранящими в своей культуре каждое твое движение, каждый вздох, каждый звук. Держись за этих людей. Низкий тебе поклон... Валерий МАЛИНОВСКИЙ |
|||
|
|