Триумф жизни

Опыт представления пьесы Велимира Хлебникова «Ошибка смерти». Версия

В синий ростовский вечер на углу Таганрогского проспекта и Садовой царило оживление. Множество разномастного люда стекалось к двери, украшенной надписью «Кафе поэтов». Пришедшие делали несколько ступенек вниз и попадали сразу в длинный, плохо освещенный зал, плотно уставленный столами и столиками. Меж рассаживающегося, растекающегося по залу люда, вертелся господин в визитке и два половых в чистых косоворотках и сапогах со скрипом.

Вертким распорядителем был не кто иной, как бывший крупный театральный делец, а нынче администратор «Кафе поэтов» по фамилии Гутников. Именно благодаря невероятным связям администратора в кафе можно было недурно поесть и выпить. Откуда все бралось? Это не смог установить даже следователь Губчека, однажды явившийся для реквизиции «излишков».

Но с поэтами здесь тоже было все в порядке. Ни одна знаменитость, а их в то время немало скиталось по благодатному югу, не могла миновать хлебосольный Ростов, а в нем и «Кафе поэтов». В описываемый вечер одна из этих знаменитостей — поэт-футурист Хлебников — как раз поднимался на эстраду.

Поэт был сутул, высок и очень похож на длинноногую задумчивую птицу. Птицечеловек замер на эстраде в ожидании, когда стихнет гомон, недоуменно водя головой из стороны в сторону. Зал подчинился этим гипнотическим движениям и замолк. Человек бледно усмехнулся и стал читать стихи. Прочитав один стих, он почти без паузы начинал читать второй, за ним — третий. Никто его не прерывал. Напротив, тишина стала почти идеальной.

Огнивом-сечивом высек я мир,
И зыбку-улыбку к устам я поднес,
И куревом-маревом дол озарил,
И сладкую дымность о бывшем вознес...

...неслось с эстрады. Увлеченный зал, казалось, не только прекратил жевать, но и даже дышать. А поэт внезапно остановился и некоторое время стоял и смотрел на зрителей. Неизвестно, сколько бы продлилось молчание и чем бы закончилось, но на эстраде материализовался красивый молодой человек в турецкой феске — Рюрик Рок.

Этот вождь ничевоков совсем недавно появился в Ростове, но уже успел стать главным в «Кафе поэтов». Прикрываясь мандатом за подписью Луначарского, он смог добиться такой свободы от советских органов, о какой местные культурные деятели не могли и помышлять. Сегодняшнее представление было его рук дело.

— Наш знаменитый гость немного устал, — Рок говорил уверенно, одновременно пожимая руку Хлебникову и потихоньку тесня того с эстрады. — Поэтому давайте проводим его на почетное место. Тем более что мы с ним не прощаемся. Следующим у нас идет представление по пьесе поэта! Скажу вам по секрету: многие брались за это, но вышло только у нас!

Чтобы понять самодовольную тираду Рока, надо немного отвлечься от текущих событий.

Идея с вечерним представлением, посвященным Хлебникову, возникла у Рюрика еще в первый приезд поэта в Ростов. Но, не желая ограничиваться только чтением стихов, пронырливый вождь ничевоков предложил своим знакомым из «Театральной студии» сыграть еще и пьесу. Актеры немедля согласились, тем более что пьеса была одноактной.

Услышав о решении поставить его пьесу, Хлебников не стал возражать. Только прибавил, что не так давно один его хороший знакомый, а по совместительству следователь Ревтрибунала, уже пытался осуществить постановку «Ошибки смерти» на сцене двух русских театров в Харькове, но ему это не удалось.

Сообщение о провальной попытке вызвало временное затруднение среди театральных деятелей. Кому захочется связываться с пьесой, несущей на себе метку запрещенной? Спас положение Гутников. Хитро прищурив глаз, он выдал:

— Если ставить пьесу, то это столько согласований — ни приведи господь! Да и не пропустят акмеистов-футуристов, — при этих словах Хлебников поднял голову и растерянно посмотрел на говорившего. — Все проведем, все поставим. Только не спектакль по пьесе, а — действие. Спектакль запретить можно, а как запретить действие? Поставим французский гиньоль, а по-нашему, ярмарочное представление. С Петром Уксусовым! Никто ни к чему не докопается.

После разрешения проблемы все задвигалось, завертелось, и вскоре был готов сценарный план. Он был прост и включал всего два пункта: условность и импровизация.

Играть, вследствие внезапности постановки, решили без музыкального сопровождения. Рок досадовал на себя, что, когда был в Москве и встречался с композитором Лурье, не выпросил у него нот к спектаклю. «Вот вроде обо всем позаботился, и мандат у Луначарского выправил, а ноты не взял. Хотя можно было сменять на полпайка. Да кто ж знал?»

Пока автор отвлекал внимание читателя воспоминаниями, в зале кафе произошло следующее: двенадцать человек, сидевших за столиками, надели причудливые полумаски, а прямо посредине вдруг появилась женщина в каком-то неопределенном одеянии, лицо скрыто полумаской. Это была Смерть.

— Друзья! Начало бала Смерти. Возьмемтесь за руки и будем кружиться.

Двенадцать гостей пели хором вслед за запевалой:

В шали шалый шел,
Морозный слышу скрежет,
Трещит и гнется пол,
Коготь шагающий нежит.
Ударим, ударим опять в черепа,
Безмясая пьяниц толпа.

Между столиками бродила Барышня Смерть в белокуром парике и грозила тяжелым хлыстом-шамберьером расходившимся мертвецам. Когда являлся Тринадцатый гость и требовал у Смерти череп вместо чаши, актриса ловко срывала полумаску с прикрепленным к ней париком. Зал ахал. Казалось, что актриса на самом деле отвинчивает свою голову и вручает ее гостю.

Хлебников отказался сидеть на самом почетном месте вместе с Рюриком, режиссером Надеждовым, Сусанной Мар и неприметным человеком в кожаной куртке и железных очках — председателем ростовской ЧК.

Поэт скромно присел в уголке, разложил ворох бумаг и, не обращая внимания на творившееся в зале действо, принялся быстро писать. Смерть обидело такое отношение автора к своему детищу и, что самое главное, — к игре самой актрисы. Ей захотелось подойти к столику и со всей силы огреть автора шамберьером. Но она сдержалась и позволила себе только одну вольность — приблизившись вплотную к Хлебникову, выпалила прямо ему в лицо:

Ты часы? Мы часы!
Нет, не знаешь ни аза.
Кверху копьями усы,
И закрой навек глаза!
Там, где месяц над кровлей повис,
Стрелку сердца на полночь поставь
И скажи: остановись!
Все земное — грезь и явь.
В старинном сипе
Ночных дверей
Погибни, выпей,
Умри скорей.

Поэт, разбуженный от грез неистовыми воплями, вздрогнул всем телом и растерянно посмотрел на стоящую перед ним Барышню Смерть. Довольная произведенным эффектом хулиганка шумно потянула через трубочку вишневый сок из высокого стакана, ловко щелкнула хлыстом, развернулась на пятках и ушла.

Представление пронеслось на одном дыхании. Зал ахал и смеялся от всей души. В кульминацию, когда Смерть умирала, выпив по настоянию Тринадцатого смертельный напиток, и падала на пол, зал сочувственно выдыхал. А затем снова смеялся и аплодировал, когда Смерть, как ни в чем не бывало, оживала.

Представление прошло с большим успехом и сделало хорошую кассу. Рюрик и Гутников потирали руки в ожидании будущих барышей.

Но внезапно все закончилось. Председатель ЧК запретил впредь проводить такие несогласованные и неутвержденные действия.

— Я не враг искусству, — сказал он, глядя в глаза Року. — Но извольте получить разрешение. А то сыграете что-нибудь антисоветское — сами не заметите. А что мне с вами потом делать? Придется расстрелять. Нехорошо.

С этими словами он отбыл на пролетке, прихватив с собой черную Сусанну.

Больше «Ошибка смерти» не ставилась. Вскоре ушел на Восток и Поэт. А осенью закрыли кафе.

Константин АКСЁНОВ